Возвращение сартов? Методология и идеология в постсоветских научных дискуссиях

А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ №10 252

2009. № 10. С. 252-278.

Сергей Николаевич Абашин
Институт этнологии и антропологии РАН, Москва
http://ecsocman.hse.ru/text/39858059/
Население Средней Азии в том его составе, который зафиксировали различные источ- ники во второй половине XIX в., сложилось в XVIII — начале XIX в. в результате интен- сивной миграции, смешения населения, процессов языковой и культурной ассими- ляции. В обществе отсутствовали границы, которыми можно было бы очертить группы, прилепив к ним ярлык «этнические». С при- ходом России в Средней Азии появляются более или менее устойчивые идентичности, на поддержание которых направлялись огромные ресурсы. При этом население приучалось не только к категориям (име- нам), но и к их этнической интерпретации, которая подразумевала однородность и не- сменяемость.
Стремление научно разложить все «по по- лочкам», разработать стройную классифи- кацию народов сталкивалось на практике с массой трудностей. Наибольшие пробле- мы возникли с «сартами» [Абашин 2007: 95–176]. Данные, которые появились в ре- зультате более близкого знакомства с регионом в середине XIX в., заставили исследователей задуматься, какие из признаков являются основными в формировании сартов и к какому народу их соответственно можно отнести. Если это образ жизни, обычаи, психология и внешний облик, то сартов нужно отнести к иранским народностям. Если язык — то их нужно включить в число тюркских племен. В этих двух случаях можно либо вовсе обойтись без термина «сарт», либо заменить имя «таджики» или имя «узбеки» на «сарты». Если же все признаки считать равноценными, то сартов можно назвать отдельным народом со своей ориги- нальной, пусть и смешанной по происхождению культурой. Именно так начиная с середины XIX в. выглядела «проблема сартов», и именно в этих концептуальных рамках данная тема дискутировалась.
Выбор определенного признака и соответственно модели опи- сания «сартов» (или ответа на вопрос — кто они такие) дикто- вался массой всевозможных факторов. Это были, конечно, на- учные предпочтения того или иного конкретного ученого или деятеля, характер его научной подготовки, уровень знаний, но также это могли быть и идеологические и политические воз- зрения. Группа политических факторов, влиявших на рассмот- рение «проблемы сартов», тоже не была однородной и оконча- тельно заданной. В Российской империи шли сложные поли- тические процессы, существовало множество политических проектов, которые по-своему описывали настоящее и будущее страны и ее населения. «Сарты» в этих проектах могли зани- мать ключевое место, а могли, напротив, казаться лишним и сомнительным элементом.
Революция 1917 г. в одночасье разрушила всю прежнюю струк- туру государства. Пространство теперь уже бывшей Россий- ской империи превратилось в поле борьбы самых разнообраз- ных социальных и политических групп. Началась жесточайшая битва за символические ресурсы, за привилегию говорить от имени классов и наций, за новые смыслы разного рода класси- фикаций и названий. Все авторитеты и лидеры поменялись местами: недавние идейные монополисты утратили право ре- шающего голоса, прежние аутсайдеры оказались вдруг востре- бованы со своими, как казалось еще вчера, совершенно марги- нальными идеологиями. Изменившаяся ситуация требовала от новой власти вступить в диалог с местной мусульманской эли- той. Две стороны должны были найти формулу соглашения, в котором были бы признаны и единство прежней страны, и некая субъектность бывших «инородцев» в ее будущем поли- тическом устройстве. Одним из пунктов переговоров по пово- ду такого неформального соглашения, видимо, было решение отказаться от термина «сарт», который, как многие считали, символизировал великодержавный характер имперского прав- ления времен «царизма». Результат этих своеобразных пере- говоров был официально зафиксирован в середине 1920-х гг. — в момент национально-государственного размежевания 1924– 1925 гг. и всесоюзной переписи 1926 г., когда название «сарты» окончательно исчезло с этнографической карты Средней Азии.
Изменение политической ситуации в Средней Азии в 1991 г. вновь повысило интерес к уже подзабытой «проблеме сартов». Сегодня мы видим столкновение двух разных стремлений — «забыть» и «вспомнить» сартов. «Забыть», потому что эта тема нарушает утвержденную и зафиксированную государственны- ми границами классификацию народов Средней Азии, приня- тую, что важно, самими людьми, которые представляют эти народы. Тема сартов вольно или невольно возвращает всех к периоду опытов и экспериментов, сомнений и неопределен- ности, т.е. к эпохе, которая закончилась, ушла и к которой никто не хочет возвращаться. «Вспомнить», потому что «проб- лема сартов» — очень удобный, лежащий на поверхности по- вод, чтобы уколоть оппонента, поставить под сомнение его взгляды и убеждения, чтобы переписать историю и попытаться предъявить политические или моральные претензии.
Все это говорит о том, что никакая этнографическая карта или этнографическая классификация, какую бы силу реальности она ни приобретала в головах людей и в социальных институ- тах, не является раз и навсегда утвердившейся, безусловной и окончательной. Любая этнографическая категория (и соот- ветствующая ей идентичность) продолжает существовать, бу- дучи предметом дискуссий, нового подтверждения своего ста- туса и содержания, новых сомнений и оспаривания.
Национализирующиеся государства
Распад СССР поставил перед бывшими союзными республи- ками задачу — найти формулу легитимации вновь образован- ных государств. Поиск был недолгим. Во-первых, отделивши- еся от СССР республики на протяжении последних семидесяти лет идентифицировались как «национальные». Во-вторых, на протяжении XX в. в международном праве и общественном мнении любые изменения в государственном устройстве, свя- занные с распадом империй и больших государств, интерпре- тировались как действия обладающих некой изначальной ле- гитимностью наций («право наций на самоопределение», «на- ционально-освободительная борьба» и т.д.).
Я лишь зафиксирую сам факт: бывшие среднеазиатские рес- публики пытаются строить «национальные» государства
иапеллируют к концепции «нации» для обоснования сделан- ного выбора. При этом используются одни и те же дискурсив- ные объяснительные модели. Эти модели, как их описывает, например, британский политолог Г. Смит, имеют следующие особенности: 1) они «эссенциализируют» и «примордиализи- руют» нацию, т.е. описывают этнические идентичности как линейные, постоянные и однообразные; 2) они «историзи- руют» нацию, т.е. удревняют ее, находят в ней «золотой век»
инациональных героев; 3) они «тотализируют» нацию, т.е. ни- велируют всякие индивидуальные отличия и особенности, описывая человека как «коллективную личность» с коллек- тивной памятью, коллективной родиной и т.д. [Smith 1998: 15–16].
Современными западными исследователями «этнический дис- курс», популярный в среднеазиатских республиках, обычно оценивается и анализируется с точки зрения конструктивист- ской критики. В наиболее концентрированном виде эту крити- ку можно найти, в частности, в работе известного французско- го специалиста по Среднему Востоку и исламу О. Руа «Новая Средняя Азия: создание наций». Его рассуждения включают в себя несколько существенных положений касательно исто- рии региона.
Первое положение: у О. Руа вызывает большие сомнения по- пытка описывать части и группы среднеазиатского населения к моменту русского завоевания и особенно советских реформ как «этнические общности». Автор пишет: «В это время такие термины, как “узбеки”, “таджики”, “киргизы” и “туркмены”, конечно, использовались, но они в действительности не охва- тывали весь комплекс взаимодействия идентичностей; поня- тие “этническая группа” есть в большей степени политическая конструкция, чем наблюдаемый факт . Идея ассоциирова- ния территории с этнической группой, определяемой языком, была чужда политическим идеям мусульман Средней Азии» [Roy 2000: 3]. По мнению французского исследователя, группу определяла не этничность или язык, а «экологическое про- странство, которое она занимала»; в качестве примера он при- водит сартов — это была оседлая, не родоплеменная группа сельских жителей, связанная культурными узами независимо от языка, и только в конце XIX в. российские этнографы при- дали этому термину этническое значение.
Второе положение: среднеазиатские нации не являются ре- зультатом длительного развития (этногенеза), а были искусст- венно созданы советской властью. Причем «стратегической целью во время основания новой империи было разрушить широкие лингвистические и культурные блоки, основанные на языке (тюркском) и религии (исламе)» [Roy 2000: VIII]. После декретов о создании титульных народов «антропологам, линг- вистам-экспертам и историкам оставалось только объяснить, как эти виртуальные народы прождали столетия, чтобы достиг- нуть своей политической инкарнации» [Roy 2000: IX]. О. Руа специально говорит о советской этнографии как об элементе национальной политики в СССР, полагая, что Ю.В. Бромлей, которому на Западе обычно приписывается создание «теории этноса», рационализировал взгляды, которые сформулировал Сталин.
Третий тезис О. Руа: современные национальные государства Средней Азии продолжают следовать логике советской нацио- нальной политики. Проблема среднеазиатских независимых государств заключается в том, что они не столько возвращают- ся к прежним формам существования, сколько создают нацио- нальное государство на том фундаменте, который остался от империи и Советского Союза: «Логика новых государств со- стоит в том, чтобы произвести ясную национальную легитим- ность, но она не порывает резко с советским периодом, кото- рый дал рождение новым республикам, и это, следовательно, часть их легитимности» [Roy 2000: 163]. И хотя роль России не- редко переосмысляется негативно, но в целом среднеазиатские историки и политики «адаптировали советскую матрицу». Го- воря, в частности, об Узбекистане, О. Руа добавляет, что перед его элитами стоит альтернатива — выбрать в качестве нацио- нальной идеологии концепцию мультиэтнического государ- ства, в котором быть «узбекистанцем» не означает быть узбе- ком, или концепцию Узбекистана как узбекского государства. Французский ученый считает, что ясного выбора в пользу од- ной из концепций пока не произошло.
Итак, по мнению О. Руа, отношение среднеазиатских элит к истории и культуре Средней Азии противоречиво. Стремле- ние порвать с советским прошлым соседствует с многочислен- ными символами советского времени, которые эти элиты про- должают считать важным ресурсом собственной легитимации. Кроме того, так называемая официальная точка зрения зави- сит от настроения власти и меняющейся обстановки, сама ме- няется и является предметом борьбы. Влияние государствен- ной идеологии на науку сильно, но и за пределами официаль- ной точки зрения остается некоторое пространство для альтернативных оценок. Национальная идеология, иначе го- воря, не есть что-то однозначное и застывшее. Многие мест- ные интеллектуалы пытаются экспериментировать с разными
моделями и методологиями, предлагают свои варианты отве- тов на вопросы, которые остаются нерешенными и вызывают споры. Одним из таких вопросов является, как и сто лет тому назад, «проблема сартов».
«Проблема сартов» в новых исследованиях
Распад СССР и отказ от прежней политкорректности в рамках одного политического пространства вызвали новую волну ин- тереса к «проблеме сартов», которая долгое время считалась неудобной темой.
Большое внимание к сартам проявили таджикские ученые в начале 2000-х гг. Для них «проблема сартов» стала одним из поводов к продолжению и расширению дискуссии о том, кто такие «таджики», в частности, поводом к интерпретации исто- рии национально-государственного размежевания 1920-х гг. как совершенной по отношению к среднеазиатским таджикам несправедливости и как продолжения агрессии пришельцев- узбеков (тюркоязычных племен) против коренного ирано- язычного — таджикского — населения.
Директор Института истории АН РТ Р. Масов в книге «Таджи- ки: вытеснение и ассимиляция» (2003) писал, что сарты — «сме- шанная народность», которая возникла «от слияния» ирано- язычного населения с тюрко-монгольскими «пришельцами», причем «примеси таджикской крови у сартов было гораздо больше» [Масов 2003: 36–37]. В другой своей работе он утверж- дал, что «сартами по существу были не только тюрко-таджик- ские метисы, но и абсолютное большинство сартского населе- ния составляли именно таджики, которые в силу ряда объ- ективных и субъективных обстоятельств забыли таджикский язык, свое этническое происхождение» [Масов 1995: 62].
В статье с характерным названием «О термине “сарт” как о си- нониме этнонима “таджик”» (2002) другой таджикский иссле- дователь — А. Мирбабаев — назвал проблему сартов «щекотли- вым вопросом», который историография советского времени обходила молчанием. По мнению автора, в XV–XVII вв. тер- мин «сарт» прилагался к таджикам, «в особенности к торгово- ремесленной прослойке города, в руках которой сосредоточи- валась и духовная власть» [Мирбабаев 2002: 185–186], «cарты являются таджиками, а не узбеками и киргизами», «сартовский язык» состоял из «таджикских слов» с примесью «узбекских го- воров» [Мирбабаев 2002: 191, 192]. Сарты-таджики контакти- ровали с тюрками, поэтому у них «выработалось двуязычие», сам же «процесс сартизации узбеков, киргиз, тюрков, курама и других тюркских племен Средней Азии, и особенно долины Ферганы, имел место довольно поздно, в конце XIX — начале XX в.» и был связан с приходом русских и «с воцарением мира и спокойствия в крае». В 1920-е гг. власти, как пишет А. Мир- бабаев, дали указание заменить термин «сарт» на «узбеки», после чего эти два понятия «были смешаны в одно». Таджик- ский ученый назвал «заблуждением» стремление «рассматри- вать сартов как отдельную этническую группу» [Мирбабаев 2002: 194].
О термине «сарт» пишет в своей книге «Таджикская идентич- ность и государственное строительство в Таджикистане» (2003) еще один таджикский исследователь — П.Д. Шозимов. Он утверждает, что «в различных интерпретациях» этого термина лежит «ключ к пониманию как таджикской, так и узбекской идентичности». Именно в этих интерпретациях возникают сложные противоречия: «Если критериями определения тад- жикской идентичности выступают язык — таджикский (фар- си), и образ жизни — оседлый, то сарты, по мнению большин- ства исследователей, имеют те же характеристики. Тогда по каким критериям отличается таджикская идентичность от идентичности сартов?» [Шозимов 2003: 87–88]. С другой сто- роны, если сарты — это оседлые узбеки, то чем оседлые узбеки отличаются от таджиков? Автор предлагает искать решение проблемы сартов «не в рассмотрении его [термина “сарты”] как константной этнической или социальной единицы, а в па- раметре изменения его значения в разные исторические пе- риоды» [Шозимов 2003: 89].
По мнению Шозимова, «различие между таджикской и сарт- ской идентичностями имело не столько языковой, сколько стратификационный характер», сарты были связаны с тор- говыми делами и в силу этого, как правило, владели и иран- ским, и тюркским языками. Однако «постепенный переход их из транскультурных и трансэкономических зон создавал предпосылки для их структуризации и постепенной потери той гибкой и многоуровневой идентичности», а уже к концу XIX в. сарты, «которые ранее отождествлялись с таджика- ми», рассматривались уже как «тюркоговорящее оседлое население» [Шозимов 2003: 93–94]. Российские власти по- пытались определить сартов как самостоятельную этниче- скую единицу, но вплоть до начала XX в. сарты оставались особой социокультурной группой, которая сохранялась и среди таджиков, и среди узбеков и которая объединяла их. П.Д. Шозимов, следовательно, однозначно не отождествля- ет сартов с какой-либо современной нацией и лишь ставит под сомнение однобокую этническую интерпретацию этого названия, что, однако, с узбекской точки зрения все равно выглядит как покушение на «узбекскую монополию» на историю сартов.
Тема сартов привлекла не только таджикских ученых1. К ней обратились и исследователи из Кыргызстана, в частности А. Койчиев в книге «Национально-территориальное размеже- вание в Ферганской долине (1924–1927 гг.)» [Койчиев 2001]. По его мнению, сарты, древние жители региона, — «один из крупных тюркоязычных этносов, ведущих оседлый образ жиз- ни», произошедший от смешения иранских (в том числе вос- точно-иранских) и тюркских групп и племен, включая в по- следнем случае кыргызов. «В процессе этнического формиро- вания, — пишет автор далее, — сарты претерпели существенные изменения, и название “сарт” стало обозначать только тюрко- язычную народность, что говорит о завершении ее формиро- вания» [Койчиев 2001: 8]. В момент национального размеже- вания «судьба сартов стала политическим орудием в руках различных сил», большевики и «пантюркисты» решили на основе сартов сформировать «тюркскую общность» с новым именем «узбеки». А. Койчиев полагает, что эта политика про- водилась при «недостаточном изучении этнографического со- става местного населения и характера этнических процессов» [Койчиев 2001: 80]. Используя тему «сартов», исследователь прямо не говорит, но намекает, что национальное размежева- ние в 1920-е гг. происходило в пользу Узбекистана и в ущерб соседним республикам.
В узбекской историографии тема «сартов» до самого последне- го времени оставалась под негласным запретом. Упоминание этого термина означало бы, с точки зрения узбекских ученых и политиков, возобновление дискуссии о нетюркских корнях узбеков, о таджикских (и прочих) претензиях на культурное наследие и территорию Узбекистана и т.д. Вопрос о «сартах», по мнению многих местных ученых, был и остается искусст- венным, привнесенным в регион извне с явными политиче- скими целями. А.А. Аскаров, бывший директор Института истории АН РУ и археолог по специальности, выразил узбек- скую позицию по этому вопросу однозначно: «До 20-х годов XX в. под термином “узбек” сторонники индоевропейской концепции, характерной особенно для русского востоковеде- ния, понимали лишь шейбанидских узбеков, не признавая местное узбекоязычное население (так называемых “сартов” — древнего местного тюркоязычного населения Маверауннахра
1Впрочем, нельзя сказать, что тема сартов является для таджикских ученых самой важной. Тад- жикские претензии направлены прежде всего на Бухару и Самарканд, где вопрос о сартах не так
актуален.

и Хорезма), хотя термин “узбек” охватывал обе части узбекско- го народа» [Аскаров 1997: 75]1. А. Аскаров признает, что населе- ние,«именовавшеесясартами»,неимелоузбекскогосамосозна- ния, но указывает на то, что оно говорило на тюркском («ста- роузбекском») языке. Именно язык — главный довод, чтобы причислить сартов задним числом к узбекскому народу.
Известный узбекский этнограф К.Ш. Шаниязов в книге «Про- цессы формирования узбекского народа», написанной с ис- пользованием словаря советской теории этноса, только однаж- ды упомянул сартов, указав со ссылкой на российского вос- токоведа В.В. Бартольда, что в XVIII–XIX вв. этот термин относился к узбекам [Шаниязов 2001: 415]. Другой узбекский этнограф упомянул сартов как один из трех «субэтносов» в со- ставе узбеков в XIX в., назвав их потомками древнего населе- ния региона без указания, на каком языке это население когда- то говорило [Джаббаров 1994: 80]2.
Современное обсуждение «проблемы сартов» копирует ту дис- куссию, которая велась в XIX — начале XX в. Одни исследова- тели (А. Койчиев) увидели в сартах самостоятельную этниче- скую общность, другие (Р. Масов и А. Мирбабаев) назвали сар- тов таджиками, третьи (П.Д. Шозимов) вспомнили, что сарты являются социальной, а не этнической группой. Правда, поли- тический подтекст дискуссии стал другим: разные стратегии «вспоминания» сартов кыргызскими и особенно таджикскими учеными имеют более или менее явно выраженную «анти- узбекскую» цель, стремление отделить историю сартов от исто- рии узбеков и тем самым поставить под сомнение само поня- тие «узбекская нация», а значит, и ту территориальную кон- фигурацию «национальных республик», которая сложилась в 1920-е гг. Узбекские исследователи избрали стратегию «умол- чания», подразумевая, что сарты являются частью исключи- тельно узбекского народа и это не должно быть предметом ка- кого-либо спора.
Сарты — методологическая проблема
Удивительным исключением на этом общем фоне является по- зиция А. Ильхамова, выраженная им в 2002 г. в статье «Архео- логия узбекской идентичности», опубликованной в книге «Этнический атлас Узбекистана» [Ильхамов 2002]. В ней он подверг критике примордиалистскую логику всех прежних
1Достаточно подробно А.А. Аскаров аргументировал свою точку зрения в книге «Этногенез и этни- ческая история узбекского народа» [Аскаров 2007].
2См. также: [Джаббаров 2007: 32].

попыток объяснить происхождение узбекской нации и, назвав свою методологическую позицию конструктивистской, вы- двинул тезис о том, что начало формирования узбекской нации надо искать в 1920-х гг., а не в древней истории, как это обычно делают историки и этнографы. Остановлюсь на этой точке зре- ния подробнее.
Прежде чем разбирать содержание и аргументы упомянутой статьи, я хочу несколько слов сказать об одной проблеме, кото- рая возникает каждый раз, когда речь идет об «искусственном создании» среднеазиатских наций. Эта проблема заключается в том, что данный тезис конструктивистской критики появил- ся на свет задолго до самого конструктивизма как осмыслен- ной методологии. Он возник в советологической литературе, которая пыталась доказать, что большевики намеренно ини- циировали процесс изобретения наций в регионе с целью раз- дробить местное мусульманское общество на отдельные этни- ческие группы, которые бы противостояли друг другу и были легкой «добычей» для имперской советской политики.
Сегодня различить советологов и конструктивистов очень сложно. Они обильно цитируют друг друга и при этом ищут друг у друга авторитетной поддержки, хотя задачи у них совер- шенно разные, даже в некотором смысле противоположные. Советологи критиковали большевиков, советскую «империю», в частности советскую «колониальную» политику по отноше- нию к Средней Азии; конструктивисты же, которые делают акцент на методологии, своей целью часто видят критику на- ционалистического эссенциализма. Советологическая точка зрения вполне, таким образом, вписывается в современную идеологию «национальной независимости», конструктивист- ская, напротив, ее подрывает. При этом, как я уже отметил, довольно сложно провести четкую разграничительную линию между рассуждениями и аргументами советологов и идейных конструктивистов, что, собственно, и вызывает многие пара- доксальные, на первый взгляд, повороты в дискуссии о проис- хождении среднеазиатских наций.
А. Ильхамову в своей конструктивистской критике не всегда удается избежать советологических штампов. Советологиче- ский оттенок заметен в том, что процесс конструирования рас- сматривается им почти исключительно как целенаправленная деятельность узкого круга элит, «изобретающих» нации. При этом возникает очевидный соблазн объявить эту деятельность «неправильной» или «зловредной». В такой интерпретации конструктивистская методология незаметно для автора пре- вращается порой в набор упреков в адрес «большевиков» и со- ветских этнографов.
Явный советологический оттенок имеет, например, та часть статьи А. Ильхамова, которая посвящена роли советских вос- токоведов, историков и этнографов в «канонизации узбекской нации». Автор признает «вклад российской школы» в изучение региона, но отмечает в ее деятельности «налет имперского мис- сионерства, что-то вроде миссии “белого человека”» [Там же: 294]. В советское время, по мнению автора, все экспедиции и публикации осуществлялись под контролем власти, с санк- ции партийных органов и не могли выходить за рамки «гене- ральной линии партии по национальному вопросу».
В «Археологии узбекской идентичности» говорится о трех «исторических моментах», когда советские востоковеды сыгра- ли «важную обслуживающую роль в проведении генеральной линии партии и государства по национальному вопросу»: 1) ра- бота под руководством И.П. Магидовича Комиссии по нацио- нально-территориальному районированию в 1924 г., когда был «очерчен профиль современной узбекской нации» и, в част- ности, было решено включить в ее состав сартов; 2) деятель- ность историка А.Ю. Якубовского, который предложил кон- цепцию удревнения узбеков и снял неудобную тему узбекского самосознания; 3) этнографические экспедиции в 1950-е гг., когда «центральные органы партии», обеспокоенные ростом узбекского национализма, «режиссировали» исследования, которые должны были поставить «под сомнение монолитность современной узбекской нации» и «правомерность» включения в нее таких групп, как тюрки и кипчаки [Там же: 295].
На мой взгляд, видеть в перечисленных работах историков и эт- нографов только социальный («партийный») заказ было бы не- правильно. Наука в советское время все-таки обладала опреде- ленной автономией, и внутри нее существовали и многообразие концепций, и конкуренция различных мнений, и стремление к «объективности», и даже желание эзоповым языком сфор- мулировать оппозиционную по отношению к официозу точку зрения. В рамках советской исторической и этнографической науки существовали, например, республиканские школы, у ко- торых часто были противоречия как между собой (в чем нетруд- но убедиться, сравнив труды узбекских и таджикских специа- листов), так и с центром. В московских и ленинградских науч- ных кругах тоже не было единодушия, а происходила постоянная борьба за «очищение рядов», причем кто в этой борьбе окажется на какой стороне — заранее не было предопределено. Да и сама власть не была монолитной: различные группировки и «кланы» по-разному видели будущее страны и могли «спускать вниз» очень противоречивые партийные заказы (чем, кстати, ученые часто пользовались, отстаивая свою автономию).
Тот же И.П. Магидович, работая статистиком в государствен- ной, а не академической структуре, действительно в каком-то смысле выполнял «заказ», но вряд ли стоит упрекать его за ту точку зрения, которую он отстаивал. В его время было много разных мнений по поводу того, кто такие узбеки и каков должен быть их «профиль». Ни статус Магидовича, ни стиль его выска- зываний не говорят о том, что он обладал какой-то исключи- тельной монополией на истину. Целый ряд авторитетных уче- ных: В.В. Бартольд, Н.Г. Маллицкий, А.А. Семенов и другие — возражали, например, против замены термина «сарты» на термин «узбеки», на чем настаивал И.П. Магидович. Не стоит «демонизировать» Магидовича еще и потому, что кроме него в процессе конструирования среднеазиатских наций активно участвовали известные эксперты А.Н. Самойлович и И.И. За- рубин. Причем последний писал, что еще при проведении пе- реписи 1917 г., т.е. до прихода большевиков к власти и задолго до работы Комиссии по районированию, которой руководил И.П. Магидович, «было разъяснено сотрудникам, что особого народа “сарт” не существует и что этот термин всюду должен быть заменен словом “узбек”» [Зарубин 1925: 15–16].
В работах послевоенного времени социальный заказ можно проследить с еще большим трудом. Бездоказательно звучит утверждение Ильхамова, что в 1950-е гг. центр сформулировал перед учеными задачу поставить под сомнение монолитность узбекской нации. Действительно, Б.Х. Кармышева в 1960 г. на- писала одну статью о тюрках, а К.Ш. Шаниязов в 1974 г. — кни- гу о кипчаках [Кармышева 1960; Шаниязов 1974]. Были работы и о других «этнографических группах» — локайцах, карлуках, кураминцах и т.д. [Кармышева 1954; Файзиев 1965; Шаниязов 1964]. Однако нигде не было ни одного намека на тайный за- мысел борьбы с узбекским национализмом. Напротив, этно- графы, включая Кармышеву и Шаниязова, не уставали повто- рять, что узбеки, несмотря на все внутренние различия, были единой народностью на протяжении нескольких веков и что в XX в. процесс окончательной консолидации узбекской нации успешно завершился.
Из трех «исторических моментов» подробно А. Ильхамов ана- лизирует только второй — работу А.Ю. Якубовского «К во- просу об этногенезе узбекского народа» (1941), в которой была отвергнута «идентификация истории народа с историей его этнонима» и сформулирован новый способ интерпретации формирования узбеков («селективная структуризация прошло- го в соответствии с нуждами сегодняшнего дня») [Ильхамов 2002: 296–297]. Суть позиции Якубовского состояла, напомню, в том, что узбеки сформировались в единую общность до того,
как они получили свое имя «узбеки» и осознали себя «узбе- ками». Это действительно очень важный поворот в дискуссиях о происхождении узбекской нации, на основе которого позже была выстроена вся историко-культурная мифология «нацио- нальной государственности», ее неизбежности, легитимности, историчности.
Я, правда, не стал бы привязывать появление названной рабо- ты к началу Великой Отечественной войны, когда Сталин, обеспокоенный «неблагонадежностью народов Средней Азии», хотел, как объясняет А. Ильхамов, укрепить тылы с помощью советского патриотизма и чувства национальной гордости за свое прошлое. Термин «узбек» и без того представлял довольно большую проблему для идеологов советской национальной по- литики, сужая исторический и культурный горизонт самой «главной» нации в Средней Азии. Историки и этнографы были вынуждены найти новую интерпретацию «узбекской истории» независимо от патриотических потребностей Сталина, просто в силу логики национального конструирования.
Кроме того, методология, которую сформулировал А.Ю. Яку- бовский, созревала в головах многих ученых того времени (Ильхамов упоминает историка и этнографа С.П. Толстова, а я бы назвал и партийного чиновника и по совместительству вос- токоведа Б.Г. Гафурова, который применил похожую методо- логию по отношению к истории и культуре таджиков). К тому же надо учитывать, что у Якубовского были и свои автори- тетные оппоненты, например, в лице А.А. Семенова, который в книге «История народов Узбекистана», изданной в 1947 г., излагал иную, менее ортодоксальную версию происхождения узбеков [История народов Узбекистана 1947: 134–139]1.
Разумеется, я тем самым не собираюсь утверждать, что пози- ция А. Ильхамова предвзятая и что он не видит того взаимо- действия разных интересов (а не только одностороннего «им- перского» влияния), в котором совершалось конструирование узбекской нации. На мой взгляд, автор очень правильно пишет о том, что образование Узбекской ССР было «результатом сло- жения усилий правящих и культурных элит», среди которых были не только большевики, представлявшие Россию, но и му- сульмане-«прогрессисты» (джадиды), и национал-коммуни- сты. Как справедливо пишет А. Ильхамов, в споре всех этих разных сил вырабатывалось решение о «профиле узбекской национальности» [Ильхамов 2002: 289]. Здесь у А. Ильхамова прозвучал очень важный тезис: решение о создании нацио-
1Впрочем, этот том «Истории» был на рубеже 1940–1950-х гг. раскритикован узбекской властью и учеными. Готовить новый том было поручено А. Якубовскому!
нальных республик и советская национальная политика в це- лом не только находились в русле политики «разделяй и власт- вуй», но и отражали интересы немалой части местной эли- ты. Последние исследования показывают, что представления о «нации» в Средней Азии формировались не только в резуль- тате русского влияния, но и под сильным влиянием реформ в Османской империи, в Афганистане и в Британской Индии [Khalid 2006; Edgar 2006]. Я бы обратил внимание также и на такой факт, как активное участие в движении за автономию Туркестана (а позже и в большевистском правительстве) мно- гих татаро-башкирских и казахских деятелей (С.-А. Лапин, М. Чокай, А.З. Валиди, Т. Рыскулов, С. Ходжанов и др.).
Впрочем, не со всеми утверждениями А. Ильхамова и в этой части его статьи стоит соглашаться. Вряд ли, например, можно говорить и о «центральном партийно-политическом аппарате» как единой силе, не учитывая многочисленные разногласия внутри центральных органов этого аппарата, а также между центральными и местными органами, с одной стороны, и раз- ными региональными структурами — с другой. Я бы добавил к списку Ильхамова четвертую силу, чье влияние на процесс создания «узбекской нации» было достаточно заметным, — российских ученых (например, петроградскую Комиссию по изучению племенного состава населения России и сопредель- ных стран), о чем писала американский историк Ф. Хирш [Hirsch 2005]. Кроме того, на процесс национального строи- тельства в Средней Азии в 1920-е гг. можно и нужно посмот- реть не только с точки зрения деятельности элиты, но и с точки зрения того, как идея «нации» и этничность воспринимались населением региона, как они становились частью стратегии поведения людей на более низких уровнях социальной иерар- хии. В частности, внимания заслуживают сама процедура де- лимитации национальных границ, масса прошений и проте- стов, которые сопровождали размежевание, организация пе- реписи населения 1926 г. и т.д. [Haugen 2003].
В статье А. Ильхамова упущен и еще один важный момент: фор- мирование узбекской нации происходит у него как бы отдельно от других наций Средней Азии. Автор много говорит о тюркских диалектах и о выборе в пользу одного из них при создании лите- ратурного узбекского языка. Он утверждает, что выбор в пользу чагатайского языка, в котором заметно большое влияние ира- низмов, как основы новоузбекского языка объясняется тем, что лоббирующие этот выбор джадиды (Фитрат) «принадлежали к кругам интеллигенции, которых (особенно в Самарканде и Бу- харе) отличал билингвизм» [Ильхамов 2002: 293]. Замечу в этой связи, что современные таджикские ученые считают двуязычных
джадидов «таджиками» (некоторые из них — тот же С. Айни — действительно оказались в роли основателей таджикского лите- ратурного языка и таджикской литературы), иногда добавляя эпитет «предатели» [Масов 1991, 1995, 2003]. Не замечать таких претензий — значит молчаливо отвергать их, что, на мой взгляд, неверно. Процесс конструирования узбекской нации необходи- мо рассматривать не изолированно, а в контексте всего, что про- исходило в Средней Азии в эти годы, включая конструирование «таджиков», «казахов», «киргизов», «уйгуров» и т.д., не говоря уже о национальной политике советской власти в других регио- нах страны.
Любая конструктивистская критика вызывает вопрос: что же конструктивисты, критикуя своих оппонентов, предлагают взамен? Последовательный конструктивист отвергнет этот вопрос, поскольку сама его постановка указывает на возмож- ность такого взгляда на историю, при котором последняя сама становится инструментом манипулирования и конструиро- вания. Как только конструктивист начинает рисовать «пра- вильную историю», он тут же рискует сам подвергнуться кон- структивистской критике. Это хорошо видно на примере ста- тьи А. Ильхамова.
Вопреки заявленной приверженности конструктивистской кон- цепции образования «нации», автор включает в начало своей статьи раздел «Этногенез». Заявление о том, что «с точки зрения национальной идентичности и значения этнонима следует от- личать современных узбеков от узбеков периода XV–XX столе- тий» [Ильхамов 2002: 270], не спасает автора от желания найти «корни» современных узбеков в далеком прошлом. Последние являются, по мнению А. Ильхамова, потомками «как минимум» трех «этнических общностей»: 1) дашти-кипчакских кочевых узбеков; 2) «примкнувших к ним» местных тюркских племен и родов (из числа чагатаев и отчасти огузов); 3) сартов. Данный тезис находится полностью в рамках сложившегося советского языка, который можно найти в работах российских и узбекских ученых советского времени. По сути дела, А. Ильхамов втяги- вается в совершенно бесплодную дискуссию о том, что такое «этническая общность», можно ли называть все упомянутые общности «этническими», сколько таких общностей должно быть — три или, может быть, две или пять.
Рисуя свою картину «этногенеза», А. Ильхамов вольно или не- вольно использует понятийный словарь, подразумевающий в свою очередь примордиалистский язык, от которого автор открещивается. Получается много противоречий и недоразу- мений. В статье говорится об «этногенезе дашти-кипчакских узбеков», из чего можно сделать вывод о существовании такого
«этноса», хотя сам автор избегает это утверждать. Говоря об «этнической общности» чагатаев, А. Ильхамов опровергает себя самого: «Жители Средней Азии во время и после упадка Чагатайского улуса, независимо от этнической или племенной принадлежности, стали именоваться чагатаями. Этот термин стал собирательным для всех народов, находившихся под нача- лом Чагатайского улуса, этнонимом, подчеркивающим прежде всего их отличие от народов, находящихся под началом других монгольских улусов, в т.ч. Узбекского» [Там же: 275]. Все пра- вильно, но почему вместо «этнической и племенной принад- лежности» не сказать «культурно-языковой и племенной»? Что значит «собирательным для всех народов», что означает в дан- ном случае слово «народ»? Почему термин «чагатай» надо на- зывать «этнонимом», хотя сама фраза построена так, чтобы доказать обратное? А. Ильхамов сам не замечает, что использу- ет советскую теорию этноса для своих описаний!
Самая оригинальная и самая большая часть раздела «Этно- генез» — «Сарты». А. Ильхамов едва ли не первым среди узбек- ских исследователей реабилитирует термин «сарты» и возоб- новляет дебаты по поводу этого названия, обсуждать которое в последние десятилетия считалось (негласно) лишним. Такое внимание к сартам объясняется конструктивистской логикой «Археологии узбекской идентичности». Именно «проблема сартов» и споры о том, кто они такие, наиболее отчетливо по- казывают процесс формирования узбекской нации. В этой час- ти своей статьи А. Ильхамов выступает как последовательный конструктивист, разбирающий (деконструирующий) процеду- ру манипуляции смыслами термина. При этом, что удиви- тельно, А. Ильхамов тут же дает весьма примордиалистское определение сартам, утверждая, что они состоят из «оседлого тюркоязычного, преимущественно городского, населения»
ипроисходят из «турок, отошедших от кочевого образа жизни
иутерявших свою родоплеменную принадлежность, а также из тюркизированных таджиков» [Там же: 270]!
Автор выделяет три группы исследователей с разными точками зрения по поводу сартов. Первые считали, что существовала особая «этническая идентичность у сартов». К сторонникам такой точки зрения он причисляет А. Вамбери, В.В. Радлова, В.В. Бартольда и Н.П. Остроумова [Там же: 277]. Приведенный список неточен: Вамбери считал, что сарты — часть таджиков; Радлов считал, что это скорее часть «татар» (т.е. тюркоязычно- го населения); только Остроумов наиболее последовательно отстаивал мнение, что сарты — самостоятельный народ. Что касается Бартольда, то он высказывался на эту тему крайне осторожно, порой двусмысленно, но склонен был разделить
точку зрения Остроумова [Абашин 2007: 109, 113, 123–126, 129–130, 166–168].
Вторая группа, которую выделяет А. Ильхамов, признавала тер- мин «сарты», но объединяла их с узбеками, третья же группа и вовсе отрицала обоснованность использования этого термина. К числу первых автор причисляет В.П. Наливкина и И.П. Ма- гидовича, к числу вторых — местных интеллектуалов Махмуд- ходжу Бехбуди и Шерали (Сер-Али) Лапина [Ильхамов 2002: 278, 279]. На мой взгляд, обе эти группы мало чем отличались друг от друга: обе предпочитали термину «сарты» какие-то дру- гие названия. Например, В. Наливкин писал о «сарто-узбеках» и «сарто-таджиках», исключая из термина «сарты» какое-либо этническое содержание [Абашин 2007: 119–121, 146–147]. А. Ильхамов верно подметил, что и термин «узбеки» Наливкин толковал очень расширительно, включая в него те группы, кото- рые называются ныне казахами и кыргызами.
Безусловной заслугой Ильхамова является внимание к твор- честву С.-А. Лапина, который первым сделал попытку дискре- дитировать термин «сарты» и заменить его термином «узбеки» [Там же: 127–129]. Махмуд-ходжа Бехбуди позднее повторил точку зрения Лапина, отвергнув имя «сарт», но не предложив взамен ничего определенного [Там же: 149–153]. Что же каса- ется Магидовича, то он также выступал против термина «сар- ты», причем ссылался опять же на Лапина [Там же: 158–161].
Очень показательно, что в классификации А. Ильхамова от- сутствует еще одна — очень популярная и даже господствова- вшая в середине XIX в. — точка зрения, согласно которой сар- ты суть таджики или особая группа внутри «иранских племен». Ее сторонниками были, например, Ю.Д. Южаков, А.П. Хоро- шхин, А.Д. Гребенкин, А.Ф. Миддендорф [Там же: 109–112, 116–119]. Трудно сказать, почему этот огромный историогра- фический пласт выпал из статьи А. Ильхамова. Объясняется это, видимо, не только незнакомством с работами перечислен- ных ученых, но и нежеланием привлекать в анализ конструи- рования узбекской нации «таджикские сюжеты». А. Ильхамов не хочет «отдавать» сартов таджикам или еще кому-либо даже под предлогом смены методологии изучения наций, оставаясь, следовательно, исключительно внутри узбекского националь- ного дискурса. Между тем без учета «таджикской» точки зре- ния сложно понять и сам спор по «сартовской проблеме»1. Так,
1На это также обратил внимание в дискуссии по поводу статьи Ильхамова П.Д. Шозимов (см.: [Шо- зимов 2005: 66]). Правда, в позиции Шозимова можно усмотреть желание «таджикизировать» сар- тов, на что в свою очередь обратил внимание Ильхамов в своем отклике [Ильхамов 2005: 97–98]. Спор узбеков и таджиков неизбежно заканчивается такими взаимными подозрениями!
иранские корни сартов — один из главных аргументов Остро- умова и Бартольда в их несогласии с Лапиным и джадидами по вопросу о принадлежности сартов к «узбекам», т.е. тюркам. Этот же вопрос разделил Семенова и Якубовского в 1940-е гг.
Вцелом соглашаясь с тем, что споры вокруг термина «сарты» являются, пожалуй, ключевым сюжетом в понимании того, как создавалась узбекская нация в 1920-е гг., я бы оспорил некото- рые доводы, которые А. Ильхамов приводит в этой связи. На- пример, автор сравнивает данные переписи 1897 г. и данные 1914 г. (из книги М.В. Лаврова «Туркестан», где отражена теку- щая статистика на тот момент), которые якобы показывают резкое уменьшение числа узбеков и увеличение числа сартов, из чего делается вывод о «переходе из категории узбеков в кате- горию сартов» [Ильхамов 2002: 284]. На самом деле сравнивать данные переписи 1897 г. и текущей статистики нельзя, т.к. они были построены на разных принципах: перепись фиксировала не «национальность», а «родный язык», поэтому ее данные о сартах были ниже данных текущей статистики. Если сравни- вать данные текущей статистики 1914 г. с данными текущей же статистики 1897 г., то мы выясним, что никто никуда не пере- ходил — сарты стабильно составляли около 2/3 всего оседлого населения [Абашин 2007: 132–141].
Вданном случае дело, однако, не только в неразборчивости при отборе источников, но и в примордиалистском их прочте- нии. А. Ильхамов интерпретирует изменение цифр как факт изменения в сознании людей. На самом же деле российская статистика не отражала идентичности местного населения.
Втекущей статистике имела место явная манипуляция разного рода названиями, когда, например, группа населения, назван- ная «узбеками», совершала невероятные «кульбиты»: то увели- чивалась в несколько раз, до нескольких десятков тысяч, то уменьшалась до нуля. Ясно, что в данном случае чиновники статистических органов сами принимали решение, кого счи- тать узбеками, а кого нет.
Любопытно объяснение А. Ильхамова, почему большевики и джадиды в 1920-е гг. предпочли термину «сарты» название «узбеки». Он объясняет это тем, что сарты ассоциировались у большевиков с городом, торговлей, ремеслом, управлением, а узбеки будто бы «больше подходили под категорию угнетен- ной бедноты, являющейся, тем самым, естественным союзни- ком Советов» [Ильхамов 2002: 286]. В этом случае сыграл свою роль классовый подход новой власти. Однако автор сам же себя опровергает, когда пишет, что термин «узбеки» обладал гораз- до большим «символическим капиталом», поскольку сарты ассоциировались с таджиками, которые в свою очередь вос-

принимались как покоренный народ (я бы добавил — «рабы»), тогда как узбеки были «сипах», т.е. военным сословием («дво- рянством»). Термин «сарты», пишет А. Ильхамов, не имел бо- гатой письменной традиции, в отличие от термина «узбеки», который прославлялся в местной литературе деяниями разного рода узбекских вождей, т.е. сарты «оказывались без националь- ных святынь, без предметов национальной гордости и как бы вне истории вообще» [Там же: 287]. Это, на мой взгляд, более точное замечание. К нему надо добавить, что в 1920-е гг. к вла- сти в Туркестане и потом в Узбекистане пришли бухарские и самаркандские джадиды-тюркисты, для которых слово «узбек» было престижнее, чем для ферганцев и ташкентцев, а слово «сарт» имело слишком много указаний на нетюркское проис- хождение. Другими словами, власть не столько использовала уже сложившийся «социальный капитал» термина «узбеки», сколько манипулировала разными смыслами этого термина, создавала и предлагала их разным слоям населения и в разных ситуациях.
Нации, этносы и конструктивизм
Теперь несколько слов о том, как встретили статью А. Ильха- мова в самом Узбекистане1. Поначалу узбекские информа- ционные агентства распространили положительную оценку «Этнического атласа». Агентство ЖАХОН при Министерстве иностранных дел в своей аннотации даже назвало книгу «этно- графическим бестселлером». Однако значительная часть исто- риков и этнографов Узбекистана восприняли новый труд край- не отрицательно.
В 2004 г. в газете «Правда Востока» появилась статья «Объ- ективность и ответственность: Каким не должен быть этниче- ский атлас Узбекистана», которая чуть позже в модифици- рованном варианте была напечатана в журнале «История Узбе- кистана» [Алимова, Арифханова, Камолиддин 2004]. В ней утверждалось, что «Этнический атлас Узбекистана» имеет «крупные недостатки и просчеты», демонстрирует «неверные взгляды» и непрофессионализм. Главный недостаток атласа, по мнению критиков, заключается в том, что он содержит «ста- рую, уже отвергнутую этнологами версию формирования узбекской народности», «позиция А. Ильхамова, по сути, не новая и сводится к тому, что узбекская народность формирова- лась в эпоху Шейбанидов» [Там же: 77, 78]. Взамен было
1В России статья Ильхамова обсуждалась на страницах журналов «Этнографическое обозрение» (ЭО. 2005. № 1) и «Ab Imperio» (Ab Imperio. 2005. № 4).
предложено обратить внимание на «местный тюркоязычный субстрат» и «более древние тюркоязычные пласты», сарты же при этом были названы «древним, оседлым, ремесленно-зем- ледельческим населением». Авторы критической статьи, таким образом, не увидели методологических разногласий с Иль- хамовым или не придали им существенного значения, пере- ключив свое внимание на вопрос о древности узбеков. В ста- тье лишь мимоходом упоминалась «теория конструктивизма», которая «отрицает существование этнических сообществ как объективной реальности» и которая «признается рацио- нальнойдалеконевсемэтнологическимсообществом»[Там же: 79, 80].
Можно, конечно, сказать, что подобного рода критику спрово- цировал сам А. Ильхамов, который, как я уже показал, несмот- ря на конструктивистский пафос, в своей собственной статье (в отдельных ее разделах) предложил вполне традиционный взгляд на «этнические общности» и «этногенез». Соответствен- но в некоторой обиде за Шейбанидов, которых А. Ильхамов мягко противопоставил официозному культу Тимура1, многие узбекские ученые увидели не столько отрицание теории этноса как таковой, сколько попытку в рамках той же теории свести происхождение узбекского «этноса» к шейбанидским узбекам, которые пришли в Среднюю Азию в XVI в.
Анализу работы Ильхамова была посвящена статья «Еще раз о проблемах этнологии в Узбекистане (в дополнение к дискус- сии)», которая появилась на страницах российского журнала «Этнографическое обозрение» в 2006 г. Ее авторы повторили традиционную версию о происхождении узбеков, отделив фор- мирование «оседло-земледельческого тюркоязычного населе- ния» Средней Азии от самого имени «узбеки» и заявив о том, что «тюркский этнос», составивший «этническую базу совре- менных узбеков», возник в IX–XI вв. в государстве Карахани- дов [Алимова, Арифханова, Аширов, Назаров 2006: 111–113]. Сравнительно более развернуто в этой статье говорится о сар- тах, но с оговоркой — «так называемые» [Там же: 111]. Авторы справедливо отметили некоторые противоречия в выражениях А. Ильхамова, когда он говорит о сартах то как о самостоятель- ной общности, то как о части узбеков. Правда, собственная их позиция по поводу сартов осталась не вполне ясной. Они пи-
1Здесь, видимо, Ильхамов следует за западным историком Э. Олуортом (см.: [Allworth 1990]). Послед- ний вовсе не относится к сторонникам конструктивизма. Упрекая советских теоретиков за то, что они предопределяют этническую или национальную идентичность языком, культурой и «физической композицией человека», сам Олуорт всю историю узбеков сводит к истории термина «узбек», пола- гая, что «непрерывность имени, а не физиологического типа, поддерживает этническую группу»
[Ibid.: 235]. См. детальную критику работы Олуорта у Ю. Брегеля: [Bregel 1996: 32–52].

сали, в частности, что термин «сарты» уже существовал среди местного населения до прихода русских, а «отказ джадидов от этого термина являлся своего рода протестом против колониа- лизма», при этом тут же было сказано, что Махмуд-ходжа Бех- буди «провел этнографическое исследование и опрос населе- ния в нескольких областях», прежде чем прийти к выводу о его оскорбительности [Там же: 115–116]. Какая «оскорбитель- ность» имеется в виду — презрительное употребление слова ка- захами и другими кочевниками либо колониальное высокоме- рие по отношению к сартам — не совсем понятно. Непонятно, как узбекские историки и этнографы относятся к дискуссии о сартах — считают они ее сознательной политикой «разделяй и властвуй» или элементом политической борьбы разных элит или видят в ней всего лишь свидетельство недостаточного зна- ния региона со стороны ученых и политиков.
В указанной статье была предложена также более развернутая критика конструктивизма как методологического направле- ния, о котором заявил А. Ильхамов. Суть ее сводится к тому, что не стоит абсолютизировать субъективные действия госу- дарства и нужно учитывать «естественные процессы», «сущ- ностные константы» и т.д. [Там же: 117–119]. Правда, никаких содержательных аргументов за или против, кроме этих общих пожеланий, не было сформулировано, что указывает на преж- нее отсутствие интереса узбекских ученых к методологическо- му спору.
Свой анализ позиции А. Ильхамова попытался сформулиро- вать другой узбекский исследователь, Алихан Аман, в статье «Обэтимологии,значенияхиисториислова“сарт”»,размещен- ной в Интернете1. Констатируя неопределенность употребле- ния самого термина, автор предложил свой вариант его этимо- логии и попытался доказать, что слово «сарт» имеет тюркские корни, вписываясь, таким образом, в общую логику нацио- нальной узбекской историографии. Аман настаивал на том, что этот термин не был самоназванием и имел много негатив- ных коннотаций, почему население и не приняло его в качест- ве национального имени: «Несостоявшимся ожиданиям пере- писывания всех жителей Средней Азии под тем или иным еди- ным этнонимом способствовали не намерения исследователей или политиков, а результаты их следования самоназваниям групп населения, у которых еще в XVIII веке и до всевозмож- ных переписей были альтернативные “сарту” самоназвания — араб, жугут (еврей), казах, каракалпак, курама, кунград, кып- чак, кыргыз, таджик, туркмен, узбек и пр.» [Аман].
1.

Аман подверг критике тезис о том, что выбор слова «узбеки» был продиктован исключительно стремлением большевиков политически подчинить себе регион: «Возможно, что были
идругие цели переписей и национально-государственных размежеваний, как, например, провокации будущих трений
иконфликтов для использования в политике “разделяй и влас- твуй”, однако эти цели существуют только как умозаключения тех или иных исследователей и без надежных обоснований этих умозаключений. Большевики-коммунисты руководствовались прежде всего рациональными интересами укрепления своей власти и экономики в любой из проектируемых ими государ- ственностей. И то и другое могло состояться только на основе эффективного управления многонациональным государством
ибаланса интересов элит как внутри национальностей, так
имежду ними. Провоцирование и планирование будущих межэтнических конфликтов могло только помешать становле- нию молодого государства и его безопасности» [Там же]. В этой цитате мы видим все то же смешение, но теперь в жанре опро- вержения, советологии и конструктивизма: автор нападает на первую за то, что ею не учитывается рациональный характер действий советской власти, но при этом думает, что тем самым опровергает методологические основания второго.
Как оценивать в целом исследование А. Ильхамова и развер- нувшуюся вокруг него дискуссию? Случайное ли это явление или мы имеем дело с какими-то новыми постсоветскими тен- денциями в развитии узбекской и — шире — среднеазиатской интеллектуальной среды?
Как я пытался показать, заявленный Ильхамовым конструкти- визм вполне встроен в идеологию «национальной независимо- сти» и «постколониальную» критику «империи». Исследователь, на мой взгляд, не ставит перед собой однозначно задачу декон- струировать узбекскую нацию, представить ее в виде фикции (как это было воспринято многими узбекскими и не только узбекскими учеными и, видимо, узбекскими политиками). А. Ильхамов попытался найти в новой методологии (более по- пулярной и современной, чем советская теория этноса) элемен- ты, с помощью которых можно было бы выстраивать легитим- ность узбекской нации каким-то другим способом, не используя аргументы прежней советской идеологии. И у такого нового прочтения есть, с позиций узбекского национализма, свои без- условные плюсы, на которые А. Ильхамов указывал. Отказ от удревнения этнической истории и символики позволяет, сохра- няя единство нации, более безболезненно интегрировать много- численные локальные культурные меньшинства (по советской терминологии, «этнографические группы»), принадлежность

которых к «этническим» узбекам постоянно ставилась под со- мнение. Конструктивистская критика окончательно порывает с советско-российской традицией описания бесконечного «этногенеза» и позволяет убрать, наконец, то противоречие, ко- торое имеется между «антиколониальной» риторикой идеоло- гии «национальной независимости» Узбекистана и советскими («имперскими») по происхождению аргументами, используе- мыми в этой идеологии. Кроме того, такая критика лучше совпа- дает с желанием опереться на исторические традиции, в част- ности на идеи джадидов, которые до 1917 г. вовсе не имели ярко выраженного «узбекского» самосознания.
Предложение Ильхамова отказаться от стратегии «умолчания» и публично вернуться к «проблеме сартов» вовсе не означает, что узбекский исследователь ставит под сомнение целостность узбекской нации1. Напротив, открытость любым сложным вопросам и более гибкий, интеллектуально изощренный спо- соб их обсуждения позволяют, как считает автор, выйти из ту- пика прежних споров и конфронтации, которые мешают на- циональному единению и прогрессу.
В каком-то смысле можно сказать, что на примере работы
А.Ильхамова мы видим, как постсоветский национализм ми- микрирует, усваивает критику и модифицируется, пытаясь ис- пользовать разные теоретические модели и новые словари. По этому же пути вольно или невольно пошли и оппоненты
А.Ильхамова. Отвергнув большинство его выводов и даже по- ставив под сомнение его компетенцию и право высказываться на тему этничности, критики, тем не менее, вынуждены были, пусть несколько риторически, обсуждать аргументы А. Ильха- мова по поводу сартов, национального размежевания, поли- тики большевиков и пр., т.е. все те вопросы, которые находят- ся в Узбекистане в сфере умолчания. Они даже были вынужде- ны отмежеваться от крайнего примордиализма, показав свое
желание приспосабливаться к современному языку науки
и адаптировать последний к нуждам национально-государ-
ственной идеологии2.
Такие наблюдения не являются чем-то неожиданным. Многие националисты, которые действительно создавали нации, были одержимы конструктивистским пафосом, даже если они осо- знавали себя и свою деятельность скорее в примордиалистских понятиях. Вот что пишет британский теоретик Э. Смит (про- тивник конструктивистов): «Подобные перемены смысла и не-
1Именно так воспринял работу Ильхамова таджикский историк Р. Масов (см.: [Масов]).
2См., например: [Арифханова 2006].

последовательность можно встретить даже в трудах самих на- ционалистов. Действительно, некоторые из них до конца сле- довали принципам немецкого романтизма и стали настоящими органицистами, убежденными в цельности, древности и даже биологической природе наций. Другие были менее последова- тельными, полагая вслед за Мадзини, что, хотя география, ис- тория, этническое происхождение, язык и религия в наиболь- шей мере определяют характер и положение нации, полити- ческие действия и мобилизация населения все же необходимы для того, чтобы нация “пробудилась” и вернулась к исполне- нию своей священной миссии» [Смит 2004: 35].
Как пишут социологи Р. Брубейкер и Ф. Купер (сторонники конструктивизма), «мы продолжаем встречать неудобовари- мую смесь конструктивистской терминологии и эссенциа- листской аргументации. И это не вопрос интеллектуальной небрежности. Скорее это отражает двойственную ориентацию многих специалистов по идентичности как аналитиков и как протагонистов политики идентичности» [Брубейкер, Купер 2002: 72].
Те критики, которые видят в теории этноса главный элемент этнического национализма (особенно в советском обществе
ипостсоветскихгосударствах),нередкопротивопоставляютпо- следнему гражданский национализм. А. Ильхамов в «Археоло- гии узбекской идентичности» утверждает, повторяя цитиро- вавшегося выше О. Руа, будто существует неясность «в вопросе о природе формирующегося национального государства — должно ли оно оставаться этноцентристским, как было задума- но в 1924 г., или его следует преобразовывать в то, что характе- ризуется понятием nation-state (государство-нация)» [Ильха- мов 2002: 302]. Однако в данном случае научная методология в очередной раз явно подменяется политическими предпочте- ниями. Возможно, в какой-то исторический момент граждан- ский национализм предпочтительнее этнического, но это ни- сколько не отменяет того факта, что «гражданская нация» и на- ционально-гражданская идентичность являются, как «этнос»
илюбая этничность, конструктами, которые имеют собствен- ную историю создания и манипулирования в корыстных целях. «Гражданская нация» — такое же «изобретенное» сообщество, в создании и оправдании которого используются эссенциа- листские аргументы, т.е. отсылки к истории и культуре. Джа- дидский многоэтничный «Туркестан», будь он воплощен в ре- альность, мало чем отличался бы от советского Узбекистана с точки зрения противостояния «большинства» и «меньшин- ства» (о чем убедительно говорит пример Турции, которая со- здавалась именно как не-этническая нация).

Уже упомянутые Брубейкер и Купер, анализируя конструкти- визм как способ аргументации, делают еще один, на первый взгляд парадоксальный, вывод о том, что «конструктивистская терминология стремится объективизировать “идентичность”, рассматривать ее как часть материальной реальности, хотя и изменяемой, которой “обладают” и которую “куют” и “кон- струируют”» [Брубейкер, Купер 2002: 104]. Сам по себе кон- структивизм не только не отрицает, но даже чаще всего настаи- вает на том, что в результате усилий элиты или ученых нация (или «этнос») может стать реальностью. Но сконструированная нация обладает тем же свойством, которое есть у «этноса» в ин- терпретации примордиалистов: она начинает подчинять себе сознание и поведение человека. Не случайно многие сторон- ники теории этноса иногда используют конструктивистскую риторику, утверждая, что если люди ведут себя, словно нация (или «этнос») существует, то большой разницы между кон- структивистами и примордиалистами нет1.
Пример дискуссии между Ильхамовым и его оппонентами показывает, таким образом, что в основе их расхождений ле- жат скорее разные интерпретации роли тех или иных истори- ческих деятелей, оценки важности тех или иных эпох и собы- тий, может быть, даже политические предпочтения, нежели собственно теоретические разногласия2. Усвоение новых концептуальных схем, отсылки к более модным теоретикам или, напротив, упорная приверженность устаревшим куми- рам и догмам — вся эта «игра» происходит в строго расчерчен- ном политическими (иногда и личными) интересами про- странстве, за рамки которого мало кто решается и может вый- ти. Тем не менее само по себе оживление дискуссии или попытка такого оживления, в том числе и по «проблеме сар- тов», — это симптом того, что среднеазиатская элита все даль- ше уходит от советских традиций и советского наследия, стремится заново осмыслить свою историю и культуру, учесть соотношение сил в мире и сформулировать собственное, само- стоятельное видение своих целей.
1Этнограф С.С. Губаева, один из оппонентов Ильхамова, пишет: «Самоназвание “узбек” в настоящее время реально существует, и для современных носителей этого этнонима совершенно безразлич- но, когда, как и почему он появился в качестве именно их самоназвания. Для них это не имеет уже никакого значения. Они прожили с этим самоназванием (и самосознанием) почти 100 лет и чув- ствуют себя вполне комфортно, называя и осознавая себя “узбеками”, гордятся тем, что они “узбе- ки”. А значит, становление этноса состоялось» [Губаева 2004: 32; 2005].
2После критики в свой адрес за недостаточно последовательный конструктивизм А. Ильхамов дела- ет шаг назад и уверяет, что он является сторонником «умеренного конструктивизма» и вовсе не собирается пунктуально соблюдать все положения той или иной методологии, предпочитая искать «баланс между верностью определенному методу, открытостью альтернативным теориям, чутьем в отборе фактологических данных» [Ильхамов 2005].

Библиография
Абашин С.Н. Национализмы в Средней Азии: в поисках идентично- сти. СПб., 2007.
Алимова Д.А., Арифханова З.Х., Камолиддин Ш.С. Каким не должен быть этнический атлас Узбекистана // O’zbekiston Tarixi. 2004. № 1. С. 72–85.
Алимова Д.А., Арифханова З.Х., Аширов А.А., Назаров Р.Р. Еще раз о проблемах этнологии в Узбекистане (в дополнение к дискус- сии) // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 107–126.
Аман А. Об этимологии, значениях и истории слова «сарт» .
Арифханова З.Х. Этническая история узбеков (о некоторых подходах к изучению) // К новым стандартам в развитии общественных наук в Центральной Азии. Алматы, 2006. С. 160–165.
Аскаров А.А. Некоторые вопросы истории становления узбекской го- сударственности // Общественные науки в Узбекистане. 1997. № 3–4. С. 65–76.
Аскаров А. Этногенез и этническая история узбекского народа. Таш- кент, 2007 (на узб. языке).
Брубейкер Р., Купер Ф. За пределами «идентичности» // Ab Imperio. 2002. № 3. С. 61–115.
Губаева С.С. К истории изучения этнического состава населения Ферганской долины // Ферганская долина: этничность, этни- ческие процессы, этнические конфликты. М., 2004. С. 6–37.
Губаева С.С. Этническая консолидация — процесс естественно-исто- рический // Этнографическое обозрение. 2005. № 1. С. 48–51.
Джаббаров И. Этнография узбекского народа. Ташкент, 1994 (на узб. языке).
Джаббаров И. Узбеки (Этнокультурные традиции, быт и образ жиз- ни). Ташкент, 2007.
Зарубин И.И. Список народностей Туркестанского края. Л., 1925.
Ильхамов А. Археология узбекской идентичности // Этнический ат- лас Узбекистана. Ташкент, 2002. С. 268–302.
Ильхамов А. Национальное и этническое как конструкты и/или явле- ния гражданского общества: ответ оппонентам // Этнографи- ческое обозрение. 2005. № 1. С. 92–101.
История народов Узбекистана. Т. 2. От образования государства Шей- банидов до Великой Октябрьской социалистической револю- ции. Ташкент, 1947.
Кармышева Б.Х. Узбеки-локайцы Южного Таджикистана. Вып. 1. Историко-этнографический очерк животноводства в дорево- люционный период. Сталинабад, 1954.
Кармышева Б.Х. Этнографическая группа «тюрк» в составе узбеков // Советская этнография. 1960. № 1. С. 3–22.
Койчиев А. Национально-территориальное размежевание в Ферган- ской долине (1924–1927 гг.). Бишкек, 2001.
Масов Р. История топорного разделения. Душанбе, 1991.
Масов Р. Таджики: история с грифом «совершенно секретно». Ду- шанбе, 1995.
Масов Р. Таджики: вытеснение и ассимиляция. Душанбе, 2003.
Масов Р. Ответ на статью А. Аскарова «Арийская проблема: новые подходы и взгляды») .
Мирбабаев А. О термине «сарт» как о синониме этнонима «таджик» (К проблеме этнокультурных контактов иранских и тюрко- язычных народов Центральной Азии) // Духовная культура таджиков в истории мировой цивилизации. Душанбе, 2002.
Смит Э. Национализм и модернизм: Критический обзор современ- ных теорий наций и национализма. М., 2004.
Файзиев Т. К вопросу о вхождении узбеков-курама в узбекскую социа- листическую нацию // Материалы межвузовской научной конференции по проблемам народонаселения Средней Азии. Ташкент, 1965.
Шаниязов К. Узбеки-карлуки (Историко-этнографический очерк). Ташкент, 1964.
Шаниязов К. К этнической истории узбекского народа (историко- этнографическое исследование на материалах кипчакского компонента). Ташкент, 1974.
Шаниязов К. Процессы формирования узбекского народа. Ташкент, 2001 (на узб. языке).
Шозимов П.Д. Таджикская идентичность и государственное строи- тельство в Таджикистане. Душанбе, 2003.
Шозимов П. Переосмысление символического пространства узбек- ской идентичности // Этнографическое обозрение. 2005. № 1. С. 64–67.
Allworth E.A. The Modern Uzbeks: From the Fourteenth Century to the Present: A Cultural History. Stanford, California: Hoover Institution Press, 1990.
Bregel Yu. Notes on the Study of Central Asia. Bloomington, 1996. (Papers on Inner Asia. № 28.)
EdgarA.Bolshevism,Patriarchy,andtheNation:TheSoviet«Emancipation» of Muslim Women in Pan-Islamic Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 252–272.
Haugen A. The Establishment of National Republics in Soviet Central Asia. N.Y., 2003.
Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca; L., 2005.
Khalid A. Backwardness and the Quest for Civilization: Early Soviet Central Asia in Comparative Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. 231–251.
Roy O. The New Central Asia: The Creation of Nations. L., 2000.
Smith G. Post-colonialism and Borderland Identities // Nation-building in the Post-Soviet Borderlands. The Politics of National Identities / G. Smith, V. Law, A. Wilson, A. Bohr, E. Allworth (eds.). Cambridge, 1998. P. 1–20.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s